< Мерси боку - Снеговику!
23.05.2013

Мы все в едином хороводе - читатель, книга и библиотека


Читатель ждёт, чтоб в книгах жизнь кипела
Реальная, буквально в чистом виде –
Без всяких измов, фэнтези, пределов
Сознанья… Как герой ждёт, а не критик.
Он хочет верить образу и слову
Печатному, как верили бывало
Читающие предки Гончарову,
Карамзину, Тургеневу – да мало ль!
Найти рецепт в лирических, глубоких,
Внезапных отступлениях от темы
На то, как быть не позабывшим Бога,
Но позабытым им… или системой?
Он не готов свести своей натуры
К минимализму, заужая домик.
Плодоносящий слой литературы –
Вот нужно что. Он тот ещё садовник!

Эльвира Частикова

ПОЧИТАЙ ВСЛУХ. 
Да, я всё сочинил,
И вчерне набросал на бумагу.
Вы же сделали книгу:
Переплёт, и рисунки, и шрифт.
Всё, что я начудил,
Что втемяшилось шуту и магу,
От молчанья до крику,
Разместилось по Вашему Brief.
В Вас вошли мои ритмы,
Боль души и движения тела,
Огорчённо вздыхаете:
"И это - из лучших, считай..."
Ваш язык - хуже бритвы,
Ничего теперь не переделать.
"Подожди-ка ты хаять,
А вслух
ещё раз почитай!?.."

Юрий Юрьев

Среди волшебных фолиантов
Есть дети капитана Гранта,
Герои славных прошлых лет,
Купцы и бедный люд...
И кажется их дух внутри
В страницах, ярких от любви.
Тут страсти умерших за хлеб
И вызов царских блюд...
Страданья воедино слиты.
Брошюры, многотомья, плиты...
В библиотеках видишь ты
Загадок целую плеяду.
Открытая страница, слово...
И ты переживаешь снова
Период синтеза мечты
И очень долгого распада
Ведь самый лучший райский миг
Лишь на страницах старых книг

Егор Текотов

 

 

Галина Ушакова

Валькины библиотеки

С высоты детского роста вещи, окружающие ребенка, кажутся ему не просто большими, но полными тайн и загадок. Они почти живые существа, имеющие и зрение, и слух, и свои тайны. С ними можно подружиться, даже разговаривать, но их можно и бояться. Самым безобидным существом в дядиной комнате была этажерка. Вся на виду, с открытыми полками, заполненными книгами и альбомами, украшенная салфетками и вереницей слоников наверху, и еще фотографией в рамке из плотного коричневого картона, где дядя стоял, а тетя сидела. Самым страшным существом был письменный стол, в ящиках которого хранились какие-то секретные вещи, о чем дядя строго предупредил, грозя наказанием в виде толстого армейского ремня. От одних дядиных слов детская попка начинала чесаться и гореть. Дети обходили стол стороной. Но этажерка! О ней никаких предупреждений не было, и Валька тайком от взрослых (а вдруг передумают и наложат запрет!) подходила к ней, разглядывала слоников, заложив на всякий случай руки назад. Но что слоники! Больше всего этажерка манила толстыми книгами. Книги в доме хранились только на ее полках и считались взрослыми. Детям покупали или приносили от знакомых книжечки тонюсенькие, в несколько листочков. Но сказки, истории или стихи были там интересными, и Валька читала и перечитывала их, хотя многие уже знала наизусть. Читать она научилась до школы, и с той поры толстые «этажерные» книги влекли ее к себе неудержимо. Самая пора чтения приходилась на непогоду и зиму. Томимая любопытством, Валька пробиралась в дядькину комнату, осторожно вытаскивала книгу за книгой и читала на обложках: Чехов, Некрасов, Пушкин, Рассказы о финской войне, Тактика ведения боя, Куприн, Толстой. Были и другие книги, с крупными буквами названия - Л Е Н И Н или С Т А Л И Н, под которыми шли длинные, совершенно непонятные слова. Все книги назывались: Б И Б Л И О Т Е К А. Иногда дядя звал их с братом в большую комнату на диван, приносил снятый с этажерки сборник Некрасова в зеленоватой обложке и читал «Генерала Топтыгина». Дойдя до слов «…небывалый генерал, Видно, в новом вкусе…» он начинал хохотать и хохотал до конца стихотворения, заражая своим смехом детей. Иногда вместо дяди на диван присаживалась бабушка. и все трое заливались слезами над жалостными строками про Орину, мать солдатскую, или про бедную несжатую полоску. Валька перелистала Некрасова не раз, выбрала своим любимыми «Сашу» и про русских женщин, хотя в этой длинной поэме было много непонятного. Пушкин трогал ее меньше, сказок Александра Сергеевича в дядином томе не было. Рассказы Чехова смешили, Куприн был напечатан очень мелко, и она отложила его на будущее. В первом классе, мать, углядев в дочери страсть к чтению, записала ее в детскую городскую библиотеку. Эта была вторая в жизни Вали библиотека. Каждый день по дороге из школы Валька шла в сторону площади Мицкевича, где в центре ухоженной летом клумбы стоял памятник польскому поэту из теплого коричневого камня. Она всегда останавливалась, чтобы полюбоваться памятником. Он ей нравился, хотя стихов поэта она не читала: их почему-то в библиотеке не нашлось. Пройдя середину сквера надо было свернуть налево на узенькую улочку. Там, рядом с бывшей польской школой, стояло двухэтажное здание, украшенное резной облицовкой. Это и была библиотека. Она брала сразу несколько книжек и «проглатывала» их в первый же день. Сначала библиотекарь безропотно меняла Вальке книжки, но однажды все же отложила всю принесенную стопку в сторону и попросила пересказать прочитанное. Валя пересказала очень толково, и библиотекарша к ней больше не придиралась. Пришло время, когда Валентина перечитала все и тонкие, и толстые книги в детской библиотеке, и не по одному разу. Ее перевели в отдел для средних классов, потом для старших, но к седьмому классу Валька заскучала. Все библиотечные книжки казались ей слишком детскими, хотя что же детского в купринском «Изумруде» или лермонтовском Печорине? Мать поддалась на уговоры дочери и записалась во взрослую библиотеку, мимо которой Валька ходила домой (дорога от дома до школы занимала почти час). Договорилась, что книги за нее будет получать дочь. В этой, третьей библиотеке, все книги были за перегородками, куда никого не пускали. Все, что запрашивали читатели, выносилось к стойке или кафедре, как называли это место библиотекарши. Маленькая зала, куда приходили читатели, сильно, с оттенком кисловатого мышиного духа и залежалой пыли, пахла книгами. Все «взрослые» книги были толстые, с налетом тайны тех лабиринтов, где они хранились и откуда их приносили. Со временем Валька в кипе отложенных для читателей книг безошибочно находила те, которые она прочитала. Она узнавала знакомые книги по шрифту или по корешку, или по тому невидимому другим облику, который был известен только ей. Она читала том за томом Тургенева, Горького, Гюго, Куприна, Чехова, Толстого, Шекспира…Но влюбилась только в Тургенева и настолько, что жизнь ее разделилась на обыденный мир, в котором надо было быть такой же, как сверстники, и тургеневский, где она была то Еленой, то Лизой Калитиной, то таинственной Кларой Милич. Жить так было нельзя, но она жила…В двенадцать лет случайно познакомилась со стихами Блока, найдя маленькую черную книжечку в книжном развале на рынке. И он стал ее второй любовью после Тургенева. Четвертой библиотекой Валька считала свою, домашнюю, которую пополняла, покупая книги повсюду, где только их не продавали. Мать, вздыхая, выделяла деньги на дочкино увлечение. Валентина не знала, что и книжные магазины, и библиотеки были обкрадены. Что она, как и многие читатели, была лишена знакомства с целой плеядой писателей, составивших Серебряный век русской литературы. Этот духовный убыток она восполнила, будучи взрослой. Да и восполнила ли? Разве не отлично духовное восприятие молодости и зрелости, молодости и старости? Какой круговорот в молодой душе могли бы произвести стихи Ахматовой и Цветаевой, «Темные аллеи» И. Бунина, «Лето Господне» Шмелева? Хотя бы только они… Место пятой библиотеки заняла библиотека физфака МГУ с ее уютнейшим читальным залом, когда книги по физике и математике на время вытеснили привычное чтение. Но на очень короткое время… Безденежная, как и все студенты, Валька, тем не менее, любую «лишнюю» копейку тратила на книги. Стала завсегдатаем букинистических прилавков. Редко, но все же покупала поэтические сборники у книжных спекулянтов. И ее личная студенческая библиотека мало-помалу прирастала новинками. Шестой библиотекой (и самой любимой в жизни) сделалась Ленинка. Там можно было заказать и почитать практически все. Но… с некоторыми ухищрениями. Огромный читальный зал – и твое личное читательское на данный день место. Сотни столов, сотни настольных ламп, сотни книг и сотни голов, склоненных над ними. Фантастический книжный Солярис, связывающий невидимыми духовными нитями всех читающих. И от этого восприятие книги совсем не такое, как наедине с ней дома или в другой библиотеке. И курилка, где то и дело вспыхивают «криминальные» разговоры, где можно услышать чье-то незаурядное мнение о прочитанной книге и обменяться телефоном с интересным тебе собеседником. И скромная столовая, умевшая покормить студента не затратно… Встречались потом в Валькиной жизни и другие библиотеки. Но самой верной оставалась, конечно, личная. Придет время, да, придет время, когда Валька, давно уже ставшая Валентиной Николаевной, скажет своим книгам, как сказал когда-то умирающий Пушкин: «Прощайте, друзья!»

апварварвароапларл