Песни у костра. Воспомининия Александра Круглова

Александр Круглов.    (В 1962 и в 1963 году – председатель Обнинского Клуба туристов.)

Думаю, что буду недалек от истины, если скажу, что пение у костра исторически было самым-самым первым шагом в процессе развития культуры и духовности у приматов вида гомо сапиенс из семейства носатых обезьян. Посудите сами: чтобы слепить из глины подобие своей возлюбленной, или нарисовать на стене пещеры сцену охоты нужно в ходе эволюции случайно приобрести очень много полезных генетических признаков. В их числе – врожденная способность к абстрактному и ассоциативному мышлению, да и обезьяньи лапы тоже должны были превратиться в исполнительный инструмент особой подвижности. Поскольку, как меня учили, обезьяну человеком сделал труд, то для того, чтобы стать ваятелями, живописцами или изобретателями, предкам по нашей линии приматов нужно было вкалывать и потеть не один миллион лет. А вот чтобы петь у костра, был нужен только костер! Ибо способность вопить, верещать, рычать и подвывать обезьянье племя приобрело давно, задолго до того, как какой-то обезьяний мутант решил стать человеком. А пользоваться огнем, согласно исследованиям, древнегреческих ученых, людей научил титан Прометей.  Однако в двадцатом столетии нашей эры археологи и палеонтологи опровергли эту гипотезу. Недалеко от теперешнего Пекина они раскопали пещеру, в которой нашли стоянку питекантропа, которого, чтобы отличить от австралопитеков, гигантопитеков и прочих кандидатов в человеки, ученые назвали синантропом. Но самое главное – в пещере нашли многочисленные подтверждения того, что за сотни тысяч лет до появления человека разумного, синантропы уже разумно пользовались огнем! То есть, не только грелись у костра, но и готовили доисторическое барбекю из того, кого могли догнать и поймать. Следовательно, Прометей поделился секретом богов не с человеком, а с его далекими предшественниками! Все утратившие хвост прямоходящие приматы, потерявшие способность с легкостью лазать по деревьям в поисках свежих плодов, вынуждено стали собирателями всего, что плохо лежит. В том числе и подгнивших или забродивших овощей и фруктов. А поскольку конечным продуктом процесса брожения сахаров является этиловый спирт, то в ДНК наших предков вскоре появился ген фермента, разлагающего этот спирт, то есть, делающий умеренное употребление забродивших продуктов не только безопасным, но даже приятным. А раз так, то у синантропов вполне могли возникать ситуации, когда реализовывалась необходимая триада: согревающий и умиротворяющий костер + плотный ужин + литр-полтора хорошо перебродивших фруктов на каждую волосатую грудь. Именно только в таком сочетании начальных условий обычно с неизбежностью возникает духовный посыл: "Щасс запою!"  О чем пели у костров китайские синантропы, африканские австралопитеки и прочие питекантропы, обучавшиеся у Прометея, мы не знаем, поскольку ни ноты, ни тексты их песен до нас не дошли. За исключением всего лишь одной: "Помнишь мезозойскую культуру?/ У костра сидели мы с тобой/ Ты мою изодранную шкуру/ Зашивала каменной иглой…". 

Наверняка у многих из вас уже возник естественный вопрос: мол, к чему бы это он варит нам эту лапшу? Отвечу. К тому, чтобы подвести вас к мысли, что хоровое (подчеркиваю – хоровое!) пение у костра или в сходной ситуации у человека определяется наличием инстинкта, который попал в гены наших пращуров еще во времена Прометея. И результаты научных наблюдений, которые я проводил в период конца пятидесятых – начала шестидесятых годов последнего столетия прошлого тысячелетии, во многом подтверждают эту гипотезу. Речь пойдет о песнях, обобщенно называемых "У туристского костра". Для сегодняшнего поколения молодых граждан России, пожалуй, стоит разъяснить, чем был туризм в прошлом тысячелетии. Иначе определенно может возникнуть некоторое недопонимание. Мол, что, возле египетских пирамид или на пляжах Анталии, Кипра или Канар раньше разводили костры? Или их разводили в ночных ресторанах Тайланда, или вообще – перед отелями? Три звездочки – три костра, пять звездочек – пять?  Конечно же нет! Просто в прошлом тысячелетии туризмом в СССР называлось совсем другое. Тот туризм был остро заразным заболеванием, поражавшим главным образом молодых людей и главным образом из среды студенчества и научно-технической и прочей интеллигенции. Признаки заболевания проявлялась в следующем. Где-то ближе к лету у человека начинало возникать неодолимое желание плюнуть на все блага человеческой цивилизации и закатиться недельки на три-четыре в какие-нибудь дебри, куда не ступала нога человека. А у тяжело больных такие рецидивы могли проявляться даже дважды в год – и зимой и летом. По моим представлениям такое поведение опять же определяется древнейшим инстинктом, попавшим в наш геном сразу, как только наши предки питекантропы гомо эректикус распрямились и научились ходить на своих двоих. Подтверждением этой гипотезы служит тот факт, что как только труд сделал из обезьяны человека, человеку тут же захотелось от этого труда отдохнуть и смотаться куда подальше, чтобы ни производительные силы, ни производственные отношения его не догнали. И первое полуочеловечившееся племя тут же разбежалось на все четыре стороны, что в конечном итоге и привело к заселению почти всей поверхности Земли синанторопами, кроманьонцами, австралопитеками, неандертальцами и нами с вами, то есть видом гомо сапиенс, который звучит гордо. В пользу гипотезы о генетической природе тяги к туризму, а значит – и к распеванию песен у костра, свидетельствует необыкновенная легкость заражения этим заболеванием. Как установили ученые, туризм это одно из очень немногих заболеваний, которое передается от человека к человеку путем простого сотрясения воздуха! Никаких вирусов, бацилл, яиц гельминтов и прочей подобной гадости здесь не требуется. А это означает, что речь, строго говоря, идет не о заражении, а об инициации уже от рождения имеющейся у человека болячки, которая где-то тихо себе спала и никому не мешала, пока не появился инициатор. Заражение-инициация происходит обычно следующим путем. Вернувшийся из турпохода человек не может войти в нормальный ритм жизни, пока не выскажет окружающему человечеству все то, что его переполняет. В какой-нибудь курилке, в лаборатории, в библиотеке, да мало ли где, собрав вокруг человека три-четыре, больной, выпучив глаза и захлебываясь от восторга, начинает рассказывать, как он, сурово и мужественно преодолевал все препятствия, как стоял на водоразделе горного хребта. И какие, оказывается, изумительные и сногсшибательные виды, какие уходящие в голубую дымку дали ему при этом открывались! Или – вот он мчится в байдарке и входит в очередной порог бурной реки. На грани жизни и смерти, сурово и мужественно, он борется с водоворотами, боковыми струями, еле уворачивается от внезапно возникающих перед самым носом байдарки камней, пробивает грудью "стояки" и… покоряет порог! А какие там таймени (семга, хариусы, щуки, окуни, язи – в зависимости от места действия), а какие виды! И ни один из рассказчиков и словом не обмолвится о том, как он корячился на скользких замшелых камнях, переползая на четвереньках из Азии в Европу через Урал. Или о том, что комаров и мошек в одном кубическом метре воздуха на Северном или Приполярном Урале (на Саянах, на плато Путоран – в зависимости от места действия) всего-то в три раза меньше, чем молекул кислорода в этом же объеме. И ни один не признается, что́ именно он испытывал, сидя в утлом парусиновом суденышке, влекомом неумолимой и тупой мощью реки, которую он собрался покорять. Что испытывал именно тогда, в момент, а не после, когда порог его выплюнул, и он визжал от счастья, что остался живой. А то, что у "покорителей", выползающих на дрожащих ножках из байдарок, штаны в зоне нижнего плечевого пояса всегда предательски мокры, здесь всегда виновата река – обдает, понимаешь, брызгами, или заливает через борта.  

Думаю, теперь вам понятно, почему эта зараза поражает в основном интеллигенцию? Ведь чтобы уметь вот так складно, романтично и возвышенно врать, требуется как минимум хороший школьный аттестат зрелости. А люди с хорошими аттестатами в СССР, как правило, могли поступить и бесплатно учиться в любом институте или университете. Даже – при абсолютно финансово беспомощных родителях. Слово врать, конечно, грубовато? Может, заменить его на "не говорить всю правду"? А вот и нет! Дело в том, что "той правды", о которой заливается соловьем рассказчик, тогда, в походе, еще практически не было. Она появится после, когда поход уже окончен. Уже в поезде, который мчит вас, в первом приближении умытых и отъевшихся, мчит вас в обычный мир, из которого вы выпали на несколько недель, вдруг появляется острое и щемящее чувство жалости, что все уже позади. Природа подарила нам одно замечательное свойство: мы не помним боль! Конечно, мы помним, что было очень больно, когда болел зуб, или что-то еще. Но попробуйте вспомнить как именно болело, вызвать из памяти ее образ. Не получится. Зрительные образы иногда сами лезут из памяти, даже когда их не просят. Стоят перед глазами немым укором. Можно вспомнить вкус и запахи, и организм ответит вам слюноотделением. Можно вызвать из памяти тактильные образы. А образ боли – нет!  У нормальных, а не злопамятных людей, отрицательные эмоции испаряются очень быстро, чтобы не засорять память ненужным хламом. А положительные – имеют свойство не просто сохраняться иногда на всю жизнь, но и "саморасширяться", обрастать эмоциональными возвышающими надбавками и надстройками.  Вот "эту сладкую правду" и обрушивает рассказчик на благодарных слушателей в курилке, в лаборатории, в библиотеке, да мало ли где, будоража в их душах дремлющее семя обсуждаемой нами болезни. Но, гарантий, что оно там прорастет, нет. И лицо, распространяющее эту заразу, это знает и обычно на этом не останавливается, переходя к практическим действиям. А уж коль заговорили о правде, нельзя не сказать о старшем брате туризма – об альпинизме. В альпинизме обычно подвизается вообще интеллигентская элита, и там масштабы "этой правды" с туризмом не сравнить! Недаром же в одной из их песен есть такой куплет: "В основе спорта альпинизма/ Лежит художественный свист/ Коль ты свистеть не научился/ Какой ты к черту альпинист"!

Первым практическим шагом к действительному заражению является поход выходного дня по родному краю. Пока новички, наслушавшись заразителя, еще тепленькие, их можно брать голыми руками, организуя выход на природу куда-нибудь в живописное место поближе к речке или к ручью, чтобы не катить за собою цистерну с водой. Поскольку в данном случае подразумевается не просто банальная пьянка, маршрут выбирается интересным и, в общем-то, требующим определенного физического напряжения. Как минимум километров семь-десять пешком под рюкзаками. Личный автотранспорт в те годы был такой же редкостью, как сейчас личный вертолет. Бывалый вожак научит новичков правильно поставить палатку, объяснит, что спать в палатке надо головой к выходу, а не наоборот, иначе могут замерзнуть ноги. Организует заготовку сухих дров, подготовит костерок для приготовления стандартной картошки с тушенкой, или макарон все с той же тушенкой. А уж потом, после ужина, выдернув костровые колья, на которые опиралась перекладина с висевшими жбанами картошки и чая, на этом месте уже организуется главное ритуальное действо – Туристский Костер. Поскольку это поход выходного дня, то есть, все-таки дня отдыха, к ужину обычно присовокупляется аналог "литра-полутора хорошо перебродивших фруктов", но уже не на одну грудь, а на всю новоиспеченную туристскую братию скопом. Тем более, что ген того самого обезьяньего фермента, обеспечивающего безопасность при умеренном потреблении, мы еще не потеряли, а, по-моему, так даже очень укрепили. Итак, налицо та самая триада необходимых начальных условий, которая даже в наших далеких предках вызывала духовный посыл: "Щасс запою"!

Итак, теоретический экскурс в суть обсуждаемого вопроса завершен. Настало время обнародовать экспериментальные результаты. Вернее – результаты прямых наблюдений, которые я проводил в период с 1958 по примерно 1967-68 год. Результаты базируются на значительном статистическом материале, поскольку именно в конце 1958 года усилиями небольшой инициативной группы молодых энтузиастов туризма под руководством выпускника МИФИ Виталия Константиновича Малышева в Обнинске появилась городская секция спортивного туризма. А весной 1959 года состоялся Первый городской слет туристов, на котором из искры возгорелось пламя Первого костра, вокруг которого зазвучал пусть пока еще робкий, но уже уверенный, Первый городской "гала-концерт" под названием ПЕСНИ У ТУРИСТСКОГО КОСТРА.  

К какому жанру отнести такое явление, как песни у туристского костра? Или это не жанр, а так, звериный атавизм – захотелось повыть, собираются в стаю и воют? Волки – на луну, кошки на приход весны, туристы – на костер. Может быть и так, но все-таки это жанр. Ведь чем определяется песенный жанр? Правильно, своими законами и точкой приложения. Например – жанр оперы. Для него характерно, что, во-первых, петь нужно про любовь, хотя все равно в большинстве случаев кроме итальянцев слов никто не понимает. Во-вторых, петь надо соло и в трезвом состоянии. Необходимо иметь голос, который без микрофона звучит громче оркестра, чтобы было хорошо слышно во всех уголках точки приложения, то есть, в партере, на галерке и даже на чердаке, например, театра Ла Скала. И еще – оперное пение предусматривает оплату, взимаемую со слушателей.

Вымирающий жанр народной песни имеет свои законы. Народные песни пелись для себя. Пелись дома всей семьей, на два или три голоса. Они и передавались как семейная реликвия – по наследству от старших поколений младшим. Пелись эти песни от души и для души. И было это не так уж и давно, отнюдь не при царе-Горохе – сам тому пока еще живой свидетель. Помню, как уже будучи студентом МИФИ, приезжая на каникулы домой, я распевал русские и украинские песни в компании с бабушкой, мамой и младшим братом. Да и соседи по коммуналке подключались. И было в этих самодеятельных концертах что-то объединяющее, какое-то духовное сближение. Но, потом наступили времена неукротимого технического "прогресса", который мигом вытолкнул народную семейную песенную традицию на обочину жизни. Функцию удовлетворения растущих духовных потребностей простого советского человека взял на себя телеящик, с легкостью оболванивающий всех желающих, приводя их к общему знаменателю современной "культуры".

Жанр поп-рок и тому подобного современного культурного пения точкой приложения имеет обязательно феерически оснащенную сцену или подмостки посреди футбольного поля, Красной площади, или внутри закрытых помещений такого же размера. С грохотом, с дымом, со сверканиями, с лазерами-мазерами и прочей технически осовремененной и многократно усиленной атрибутикой шаманизма. При всем при этом можно и не петь, а просто стоять у микрофона в обнимку с муляжом гитары и выламываться под "фанеру" в такт сабвуферного сопровождения. А оно, кстати, по силе воздействия на публику бывает никак не меньше, чем работа дизельного копра, методично забивающего бетонные сваи для очередной точечной многоэтажки под окнами вашего дома. Петь, вернее – выкрикивать, можно вообще все что угодно, сойдет любая бессмыслица на любом языке, поскольку вникать в смысл слов в поп-роке считается дурным тоном. По закону жанра поп-рок можно петь и в трезвом, и в абсолютно нетрезвом состоянии. Все равно одного от другого никто не отличит. А ведь действительно – вихляется на сцене и облизывает микрофон мужик. Пойди, разбери, поддатый он или пока нет. Рубаха на волосатой груди толи разорвана до пупа, толи просто расстегнута для вентиляции. А рожи корчит, а закатывает или, наоборот, выкатывает глаза и натягивает жилы на шее так, будто бы он не пение изображает, а, взявшись за задний бампер, пытается приподнять автомобиль, ухнувший задним мостом в залитый окоп разбитой колеи. Поскольку поп-рок пение, особенно в сочетании с телевизионным внушением, это самый доходный из всех известных в мире бизнесов, этот жанр в свободном демократическом обществе мигом вытеснил или поглотил все остальные песенные жанры, став столпом и мерилом культурного развития прогрессивного человечества.  И лишь жанр песен у костра, и порожденный им жанр авторской песни, оказался ему не по зубам!

У жанра песен у туристского костра, как нетрудно догадаться, точкой приложения служит костер и околокостровое пространство, заполняемое исполнителями, они же слушатели. Характерной особенностью этого песенного жанра является неограниченная свобода текстов и стихотворных форм при относительном безразличии к мелодии – она обычно выполняла второстепенную роль. Песен с бессмысленным текстом или подтекстом у костра не пели, ибо, как указывалось выше, – туризм это заболевание, поражающее в основном молодую образованную часть общества. По этой же причине у костра никогда не пели в пьяном виде. Правда, состояние вроде "и взор туманится слегка" не просто допускалось, но даже очень способствовало, особенно исполнению лирических песен или аналогов "жестоких романсов". Песня у костра – это духовное пение для себя и для друзей. Хоровое или сольное, под гитару или а капелла, это не суть важно. Важно, что пелось всегда от души и для души. И это роднит жанр песни у костра с жанром народной песни! В конце пятидесятых годов прошлого столетия песни у туристского костра в массе своей были сплошным студенческим, альпинистским или туристским фольклором. Кто, где и когда сочинил слова на уже известный или немудреный самодельный мотивчик, об этом поющая братия имела смутное представление. Песни, когда был известен автор, тогда были скорее исключением, чем правилом. Но скоро, очень скоро, благодаря яркому, самобытному и свободному таланту авторов именно эти песни займут основное место в репертуаре туристского и вообще – неформального молодежного песенного жанра.

Самой характерной чертой большинства песен у туристских костров, включая авторские песни, был мягкий и добрый юмор, задорная ирония, равно как и самоирония, иногда доходящая до гротеска. А как эти песни попадали к костру? Ведь по радио этот фольклор никогда не исполнялся. Книжки-песенники на эту тему государственные издательства никогда не выпускали. Переносные магнитофоны, весившие в те времена побольше пуда, были величайшей редкостью. А песни распространялись. Ветром, что ли, разносило этот песенный самиздат? Нет, не ветром. В те далекие времена стараниями ВЦСПС и многих отраслевых Центральных Советов профсоюзов для этого были созданы специальные обменные пункты. Сдаешь песни, которые приносишь ты, а взамен получаешь песни, которые принесли другие. Назывались эти обменные пункты альпинистскими лагерями и турбазами, в большинстве своем располагавшимися на Кавказе. Достань путевку в альплагерь, а уж там, в этой веселой молодой кипучей "тусовке", тебе и покажут, как "нужно ползать постоянно по веревке основной", и сводят на восхождение, и, что самое главное, ознакомят со всем известным на тот момент арсеналом самодеятельной песни на тему альпинизма и туризма. А на турбазах вообще существовало правило, когда любая появляющаяся там группа туристов обязана была выступить с "концертом". К примеру, летом 1963 года на турбазе Красная поляна (сейчас там кипит олимпийская стройка века) такой концерт давали обнинцы. На турбазе завершила свой поход по Кавказскому заповеднику большая группа туристов нашего турклуба. Группу вел Борис Павлович Середин, очень опытный турист и строгий вожак, в свое время даже работавший на кавказских маршрутах проводником-инструктором. Народ в группе в основном был молодой, веселый, горластый и музыкальный. Вместо традиционной гитары они, например, тащили с собой по горам и перевалам скрипку! Так что с концертом никаких проблем не было. А гвоздем концерта стало сольное выступление Евгения Федоровича Ворожейкина, обогатившего некоторых иногородних слушателей новым для них песенным шедевром. С эдаким волжским упором на "о", и четким произношением "я" в слове "обязательно", наш закоренелый холостяк исполнил свою программную песнь:

О́-бязательно, о́-бязательно,

О́-бязательно женюсь!

О́-бязательно, о́-бязательно,

Возьму жену на вкус.

Чтоб была она семипудовая

И гудела, как паровоз: Ту! Ту!

 

 

К сожалению, остальной перечень технических требований к гипотетической избраннице Евгения Федоровича из моей памяти выпал. Четко помню только этот запев. А вообще-то это – один из многих вариантов песни про рыжую: "А рыжая такая…". И эту песню, бывало, он певал и на наших слетах.

Вот так на турбазах и происходил обмен песенным товаром. Новоиспеченный обладатель значка "Альпинист СССР" (или – "Турист СССР", в зависимости от того, где он проводил летние студенческие каникулы или отпуск), возвращаясь домой, начинал щедро делиться обретенным песенным богатством с ближними. И лучше всего это получалось у туристского костра. А что касается непосредственно Обнинска, то не надо забывать, что в начале шестидесятых в городе, как грибы, один за другим вырастали НИИ, научные штаты которых формировались за счет молодых специалистов – вчерашних студентов. И поэтому у наших костров часто звучал пока еще не забытый студенческий песенный юмор. Кроме того, в числе молодых специалистов в город попадали и уже готовые альпинисты и туристы, спортсмены-разрядники, имевшие опыт спортивных туристских походов и приличный запас песен, распеваемых у костра. Одним из таких, например, был Виталий Малышев, основатель городской секции спортивного туризма, а потом и Клуба туристов нашего города. Уже на первом городском слете туристов весной 1959 года у общего костра под мое бренчание на гитаре он выдал с десяток песен, которые сразу же вошли в наш общий туристский репертуар. А уж частушек знал – море! На первом слете, хотя он и назывался городским, были только команды из ФЭИ. Но уже на втором, осеннем слете, появились первые туристы из ИПГ (ИЭМ) и из нашего филиала МИФИ, который до этого был представлен только лично Евгением Федоровичем Ворожейкиным, самым известным в нашем городе организатором массовых турпоходов выходного дня по родному краю, начиная с начала пятидесятых годов.

Уже на втором городском слете организованная туристская братия запела качественно новые песни, которые затем будут названы бардовскими, или авторскими. Одним из первых, широко прозвучавшим у нас в роли барда, был Булат Окуджава. Хотя его песни были далеки от туристской тематики, но были они настолько необычными и какими-то интимно-человечными, что сразу же пришлись ко двору, то есть, к нашему "костровому" репертуару. Тогда же мы запели и "нашинскую", туристскую романтику Александра Городницкого, Ады Якушевой и Юрия Визбора. И большинство из этого песенного богатства пришло в Обнинск благодаря одному человеку – Александру Гентошу.  Саша Гентош был инженером-радиохимиком, работал в химической горячей лаборатории ФЭИ. После организации городской секции, а потом и Клуба, началось массовое вовлечение молодого и энергичного народа сначала в походы выходного дня, а потом и в дальние спортивные походы. И это поветрие не обошло стороной и химиков нашего "здания 52" (я тоже тогда работал на этом здании, но в другой – в материаловедческой горячей лаборатории). Туристская группа химиков сформировалась вокруг начальника здания Алексея Петровича Смирнова-Аверина при энергичном участии Гентоша. А среди городской туристской братии Саша Гентош был вообще выдающейся личностью. Он великолепно играл на гитаре, хорошо пел и был главным запевалой у общего костра на всех туристских слетах того периода, начиная со второго. Но самое главное, на слет он обычно приносил целый букет великолепных новых песен, в основном из бардовского репертуара. Я не знаю, по каким каналам он добывал эти самиздатовские песни. По-видимому, у него были какие-то связи в Москве, но распространяться на эту тему он не любил. И правильно делал. Хотя "хрущевская оттепель" пока еще продолжалась, но многие песни из самиздатовского репертуара, особенно это касалось остро гражданственных и саркастических песен Александра Галича, уже вызывали острую изжогу у партийных идеологов.

Обычно за неделю-вторую до слета Саша собирал "друзей-подпевал", которые под его руководством разучивали новые песни. И в этой роли всегда оказывались два человека: ваш покорный слуга и мой товарищ по работе и туризму Юрий Александров. Гентош показывал мне нужные аккорды на гитаре, мы с Юрой заучивали тексты, и в таком составе наше трио под аккомпанемент двух гитар потом выступало у главного костра на слете. У каждой группы, приходившей на слет, были свои любимые песни, а также новые песни, которые они тоже где-то добывали и приносили на общее прослушивание. Часа через три-четыре, наоравшись у общего костра хором и в розницу, слет обычно успокаивался и разбредался по своим палаткам и "удельным" кострам. Уже там, в спокойной и почти семейной обстановке, пелись любимые песни, главным образом лирические и не обязательно туристские. Любили петь песни на стихи Сергея Есенина, пели даже романсы Александра Гурилева, иногда пели что-нибудь из Вертинского.   А когда наше трио во главе с Сашей Гентошем обходили такие костры, почти у каждого приходилось повторять те понравившиеся новые песни, которые он принес на слет.

Говоря о "костровом" песенном репертуаре нельзя не остановиться на явлении, которое имело место быть на стыке пятидесятых и шестидесятых годов. Речь идет о "тюремной лирике" и о блатных песнях. Их доля в репертуаре была не высока, но все же их регулярно пели. С высоты своих теперешних лет, оглядываясь на то прекрасное далёко, я даже затрудняюсь толком объяснить, почему это мы, молодые, образованные, ни разу не сидевшие, "не подвергавшиеся, не участвовавшие, не состоявшие", самозабвенно и всерьез распевали эти песни. Конечно, внешние причины на то были. Ведь всего-то несколько лет назад Хрущев начал энергичную борьбу против последствий культа личности Сталина, а именно, начал демонтировать ГУЛАГ (главное управление лагерей) – бесчеловечную сталинскую систему унижения и уничтожения собственного народа. Пошла волна амнистий, реабилитаций и освобождения сотен тысяч "политических заключенных". Для нас, молодых, эта страшная правда истории нашей страны тогда приоткрылась лишь краешком. Целиком, во всей своей "красе", она откроется позже, во времена "перестройки и гласности", когда в СССР будет напечатан и выйдет в свет "Архипелаг ГУЛАГ" Александра Исаевича Солженицына. Но и то, что приоткрылось, вызывало острое сочувствие к жертвам сталинского террора. Правда, песен на эту тему было совсем немного. "Я помню тот Ванинский порт…", "Товарищ Сталин, вы большой ученый…", "Чередой за вагоном вагон…" – вот, пожалуй, и все, что сохранила память о тех годах. Жгучие и пронизывающие песни Александра Галича на эту тему появятся в Обнинске позже, где-то в середине шестидесятых, но у костров на городских слетах они распеваться не будут. Эти песни – для узкого круга, этот самиздат пели своим у своих костров, а то и просто – с друзьями "на кухне". А вот "тюремная лирика" и откровенный блатняк в пятьдесят восьмом – шестидесятом годах в нашем репертуаре был представлен достаточно широко. Правда, большинство из этих песен исполнялось в юморном ключе, но были и такие, которые пелись с душой. Представьте такую картинку. Под минорные аккорды гитары молодые инженеры, научные работники, педагоги и др. обоих полов, поголовно все настоящие или уже выбывшие комсомольцы, вкладывая в каждое слово всю душу, поют:

" ….Наверно старая тюрьма Таганская

   Меня, несчастного, по новой ждёт.

   Таганка, все ночи полные огня,

   Таганка, зачем сгубила ты меня?

   Таганка, я твой бессменный арестант,

   Погибли юность и талант

   В стенах твоих!" 

Правда, здорово? У вас слезы случайно не навернулись? А у нас тогда что-то было близко к этому. А ведь песня-то поется не от имени политзаключенного. Явно плачется какой-то уголовник-рецидивист. И мы с ним тоже. Сочувствуем, понимаешь….

Феномен особого отношения к "жалостливым песням" в русском народном сознании известен давно. И феномен острого сочувствия сирым, голодным, побитым, или просто обиженным судьбой, заслуженно или нет – дела не меняет, тоже был частью нашего общинного сознания. Был – до тех пор, пока новые хозяева нашей жизни через принадлежащие им СМИ в качестве духовного ориентира не начали прививать нам культ примата жестокой и безжалостной силы. Так вот, когда песня "давит на жалость", аналитическая способность нашего сознания уходит в тень, уступая место чисто человеческим сострадательным эмоциям. И никто особо не вникает в смысл слов. Самозабвенно поем: "Эй, баргузин, пошевеливай вал! Молодцу плыть недалечко". Дело в том, что ключевые слова "Нерчинск, Шилка, звонкие цепи носил" сделали свое дело – вызвали в подсознании образ царской каторги. А там, во глубине сибирских руд, когда-то томились декабристы, первые наши благородные борцы за свободу народа и конституционное ограничение беспредельного самодержавия. Именно эти образы и задают эмоциональный настрой песни. Но ведь эта "жалостливая" песня не о декабристах! История не сохранила ни одного случая побега декабристов с каторги или даже из ссылки. Эти люди хранили гордое терпенье и пронесли свой крест до конца. И мо́лодцами они быть никак не могли. Мо́лодец, который переплывал Байкал в омулевой бочке, и которого не поймала горная стража, это, уж извините, обыкновенный разбойник-каторжник. Народного защитника в русском фольклоре обычно именуют добрым молодцем. А это – две большие разницы!

И чего он занудствует? – спросите вы. Отвечу. Я ведь взялся объяснить, почему тогда у туристских костров мы пели эту и другую откровенную чушь. Взяться-то взялся, а объяснить не получается. Вспоминаю, и самому смешно. А все дело, по-видимому, в самой природе песни, как духовного явления. Песня – это самый яркий пример синергии. Два (или более), несущих некий заряд энергии явления складываются, а полученный результат оказывается во много-много раз более действенным, чем их арифметическая сумма. Прочтите слова Владимира Харитонова к песне "День Победы", прочтите просто как стихотворение. Ничего выдающегося – простой "пионерский" стишок, между прочим – из разряда "жалостливых"! Проиграйте мелодию Давида Тухманова – просто хороший бодренький фокстрот. И вот они соединились и в таком качестве несколько раз прозвучали из телевизора. Не прошло и года, а песня стала всенародным гимном Победе! И многие, очень многие действительно поют ее со слезами на глазах. Почему? Потому что синергия. Стихи исчезли, они стали легко запоминающимися рифмованными ключевыми словами, выделяющими зону сопереживания. Фокстрот превратился в жизнеутверждающий победный марш, с каждым шагом-аккордом вбивающий эти слова в подкорку или в душу, смотря по тому, что у кого имеется. И почти каждый из нас, не отдавая себе в этом отчета, затянутый этой ритмикой, входит в резонанс с исполнителем и, даже не открывая рта, где-то там, внутри себя, сам начинает подпевать. Песня-то от первого лица! Сопереживаем, сострадаем и гордимся теми, от лица которых поем о них самих. Вот что значит настоящая песня. А когда ни смысла, ни мелодии в песне нет, тогда нет и синергии. Тогда, чтобы "зажечь" слушателей, из них делают зрителей. Зажигают лазеры, включают мигалки, пускают дым в глаза, разукрашивают сцену ярчайшей мишурой, раздеваются на сцене, или на всеобщее обозрение вываливают из запазухи силиконовое богатство. И все это под навязчивую ритмику сабвуферной "бухалки", подавляющей сознание. А подкорка отвечает легкой и, слава Богу, обратимой формой эпилепсии, дергающей человека в такт бухающего "водителя ритма". И никаких тебе сопереживаний!

После этого лирического отступления мне что-то расхотелось продолжать копаться в "таганках" и "мурках" времен нашей комсомольской молодости. Слава Богу, это "увлечение" длилось недолго. Уже в самом начале шестидесятых у туристских костров начали звучать настоящие песни: осмысленные, по-настоящему поэтические, мелодичные и близкие нам по духу. Песни Александра Городницкого, Ады Якушевой и других, веселый, ироничный и лирический песенный самиздат Булата Окуджавы – они-то и вытеснили прежний песенный хлам. А ближе к середине шестидесятых мы уже вовсю распевали искрящиеся юмором песни Юлия Кима и самые первые развеселые песни-сказки Владимира Высоцкого. И, повторюсь, бо́льшая часть этого настоящего песенного богатства пришла в Обнинск благодаря Александру Гентошу. Спасибо ему, и светлая ему память.

В завершение данного трактата о культурологическом значении туристских костров в жизни советской интеллигенции начала второй половины прошлого столетия не могу не сказать о самой главной песне свободного туристского племени. Это, конечно же, "Бригантина". У любого костра, на слетах, в походах выходного дня или в майских походах, когда дело доходило до песен, первой всегда звучала именно она. У этой песни интересная судьба. В 1937 году на экраны страны вышел необычный для тех времен фильм. Не про колхозниц или рабочих, не про доблестных пограничников или красноармейцев, а про пиратов! Сценарий фильма был создан по роману "Остров сокровищ" шотландского писателя и поэта Роберта Стивенсона, разумеется, с соответствующей идеологической ретушью. Так в конце фильма выкопанный клад Флинта благородные джентльмены пускают на закупку оружия для ирландских повстанцев, борцов за независимость своей страны против колонизаторов-англичан! Сам Стивенсон, в силу ограниченности своего буржуазного сознания, додуматься до такого логического финала, естественно, не смог. Под впечатлением этого фильма "юноша пылкий, со взором горящим", он же – девятнадцатилетний студент Московского института философии, литературы и истории Павел Коган, сразу же написал стихотворение. Стихотворение – не о фильме, и уж конечно не о романтике пиратства. Стихотворение – юношеская мечта выскочить за пределы обыденности. Выйти – в какой-то иной мир духовной свободы и высокой романтики, туда, где веет вольный ветер, где поднимают паруса и куда-то плывут бригантины. И сразу же стихотворение стало песней. Мелодию сочинил друг Павла, не менее "солидный" сочинитель – восемнадцатилетний Георгий Лепский. И родилась настоящая песня! От первого лица, в бодром, жизнеутверждающем маршевом ритме. Наверняка тогда ее пели друзья авторов, пели студенты. Но ни она, ни другие стихотворения Павла Когана до войны опубликованы не были. И "Бригантина" до поры канула в Лету. Да и куда ей было тягаться с песнями Никиты Богословского на стихи Василия Лебедева-Кумача, которые украсили этот фильм. Между прочим, их пиратская песня "По морям и океанам/ Злая нас ведет звезда./ Бродим мы по разным странам/ И нигде не вьем гнезда… /  тоже была любимой песней у наших туристов.

До звездного часа своей "Бригантины" Павел Коган не дожил. В сорок первом он ушел добровольцем на фронт, а в сентябре сорок второго погиб в бою под Новороссийском. Но "Бригантина" каким-то чудом  возродилась, и распространилась в студенческой среде и среди туристов где-то в самые последние годы пятидесятых. И сразу же стала гимном молодого интеллигентного бродячего племени туристов и альпинистов. Ведь эту песню мы пели о себе! Это ведь нам, ближе к выходным (к майским праздникам, к отпуску), "надоедала" даже наша, очень интересная, насыщенная и нужная тогда нашей Родине работа в нашем сплошь молодежном городе науки. И, нацепив рюкзаки и "подняв паруса", мы уплывали.  Уплывали в мир, где слова "романтика, дружба, взаимовыручка, свобода, равенство и братство" были не пустым абстрактным звуком. Уплывали, чтобы вечерами причаливать к объединяющему всех костру. Много лет спустя тему "Бригантины" по-новому "перепишет" Юлий Ким. Песня будет называться "Фантастика, романтика".

 

Что бы там ни говорили теперешние критики социалистического прошлого нашей страны, но у нашего поколения "строителей коммунизма" была яркая и достойная комсомольская молодость. Впрочем, рассказывать об этом и о том, чем был туризм в юном городе Обнинске, в мою теперешнюю задачу не входит. Это – сюжет для другого рассказа. А пока….

 

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза –

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса……

 

Берусь утверждать, что, по крайней мере, для моего поколения друзей-туристов, этот рецепт работает до сих пор!

 

(Для Музея истории г. Обнинска в связи с подготовкой презентации "Песни у туристских костров начала 60-х годов")